Category: армия

Category was added automatically. Read all entries about "армия".

Глупенькие звеньки бубенца

Глупенькие звеньки бубенца
Глуше всё. Возьми меня за ручку,
Где ни зги, тем паче ни словца,
Словно бы поставлен на беззвучку.
В городской безвылазной глуши,
Голоса по памяти рисуя,
Ноет от вибрации души
Тело, разрядившееся всуе.

КАРАЦУПА

Пограничник Карацупа задержал больше трёхсот нарушителей. И еще больше ста застрелил, став героем Советского Союза В детстве я мечтал стать, как он. Не космонавтом, как многие, а пограничником с собакой. И конечно, на такой границе – где широкая река, отвесные скалы, дремучий лес и шпионы в медвежьих тапочках.

Я по книжкам изучал следы зверей и раз в неделю ходил с отцом в тир возле рынка. Но потом, видимо, что-то пошло не так. Я благополучно избежал армии, и стал после института простым менеджером на обычной работе. К тому времени, все границы были совсем другие. И мечтал я уже не о шпионах, а о премии и отпуске на море, желательно в дружественном капиталистическом государстве. Но премии мне пока не давали. И отпуска тоже.

А потом однажды я увидел его. Он сидел на табуреточке, в двух шагах от подъезда, прямо под окнами. Когда-то блестящие туфли, немного лоснящиеся штаны, потёртый, но вполне сносный пиджак. И широкая кепка, вышедшая из моды ещё в том тысячелетии. На большом носу очки с толстой оправой, из-за которой, как из-за ограды, вываливались седые кустики бровей. В зубах беломор, который он подкуривал не с первой спички. Сидел прямо, смотрел колюче.

Чёрт его знает, откуда он взялся. Наверное, родичи привезли откуда-нибудь. Я, вообще, плохо уже представляю, кто у нас тут живёт. Бабу Аню вот помню с вечным цветастым платком на голове. С какого-то верхнего этажа. Правда, давненько её не видел. Ещё рыжеватую Катьку с седьмого хорошо знаю. Она на год младше меня. Сейчас она выросла, родила, располнела. И волосы у нее теперь не пойми какого-цвета. Кроме привет-привет, мы и не разговариваем даже. А больше никого уже не знаю, да и не надо мне этого.

И вот выхожу я как-то утром на улицу: снежок только упал, лежит тонкий такой, хорошо. Вдруг краем глаза уловил какое-то движение сбоку. Повернулся и вижу: сидит дедуля на табуреточке, папиросину подкурить пытается. Я ещё подумал: холодно, наверное, ему в одном костюмчике-то? Вон как руки дрожат. Хоть и весна уже, а всё-таки. Ну, не моё это собачье дело, я на работу опаздываю. Когда вечером возвращался – опять его встретил. Удивился: неужели, он так целый день так тут и просидел? А он и на следующий день сидит. И на следующий.

Где-то через месяц я с ним здороваться начал. Ну, как здороваться, просто головой кивну и дальше иду. И он мне в ответ едва заметно кивнет. А может, это я сам себе так надумал. Ещё через месяц рядом с ним шавка какая-то приблудная появилась. Мелкая такая, болонистая, в колтунах вся. Вот тогда-то я и окрестил его Карацупой: Карацупа и Мухтар, враг не пройдет. Раньше у нас бабки оборону подъезда держали, но потом повымерли все. Или на другую скамейку перебрались, когда нашу пацанва сломала. Значит вот, вместо бабок Карацупа у нас и появился.

Я с детства люблю людям свои имена давать. Из фильмов там, из книжек. Просто так, по приколу. Катьку, например, я всё детство миледи называл. Это из «Трёх мушкетёров», книжки такой. Она злилась, а мне смешно было. Потому что из Катьки миледи, как из меня Людовик какой-то там. Но, прикольно же. А деда я Карацупой стал называть не по приколу, а потом что похож. Такой Карацупа на пенсии.

Так они и просидели до самого лета: грозный пограничник и его собака. Я ему пустую банку из-под кофе вынес, чтобы было куда бычки складывать. Он мне ни слова не сказал, но свою бессменную вахту нёс теперь с моей пепельницей. Я даже как-то Катьку спросил – откуда мол дедуля взялся, может, в курсе? Оказалось, не в курсе. Ещё и глянула на меня, как на придурка, мол, нашёл чем интересоваться.

Однажды домой возвращался навеселе. Дай-ка, думаю, поговорю с дедом. Скучно ж ему, наверное, сидеть целый день. «Здравствуйте», - говорю. А он ничего не ответил, мимо смотрит, вроде как задумался. А, может, не расслышал. Ну, я ближе подшагнул, чтоб слышнее меня было, а там асфальт неровный, споткнулся я, чуть не свалился, за дедовский рукав схватился. И тут Каштанка его глупая мне прямо в ногу вцепилась. Я с перепугу ногой как дёрнул. И получилось, что прямо об стенку дома башкой её долбанул. Она от штанины оторвалась, на землю упала, заскулила что-то своё. Дед с табуретки подняться пытается, руки трясутся, очки вот-вот слетят. В общем, сбежал я оттуда, пока дед в драку не полез.

А шавка, наверное, слабоватой на здоровье оказалась. Потому что больше я её не видел. И вообще, я с той поры старался побыстрее из подъезда выскакивать, чтоб с Карацупой даже взглядом не сталкиваться. Не то чтобы я его боялся – просто неприятно было. Не нарочно же я его собаку шваркнул, сама первая кинулась. И все равно как-то погано было.

Потом, к осени, и Карацупа пропал. Увезли, наверное, куда-нибудь. А может и не увезли, а просто вышел весь. Так говорю, потому что, через несколько дней, после того, как он исчез, гвоздички растоптанные возле подъезда валялись. Вот я так и подумал, а спросить не у кого. Катьку в подъезде встретил, хотел поинтересоваться, да передумал. Лучше уж совсем не знать.

Как-то вышел на улицу, иду, куда не помню, но знаю, что очень мне туда надо. Дошёл до берега, то ли реки, то ли моря, там, где переправа какая-то. И Карацупа на табуреточке сидит. И чувствую, что не пройду я здесь. Но, и домой уже не вернуться. А Карацупа вдруг бодро так вскакивает, шагает мне навстречу и говорит: «Да, ты не боись, солдат ребенка не обидит. Есть закурить?». Я отвечаю хрипло: «Не курю». И вдруг вижу, что голова у него собачья. Тут я с перепугу и проснулся.

За окном утро уже, на работу пора. Выхожу и вижу, что весь первый этаж исписан, и дверь на одной петле. Это отморозки местные так жизни радуются. Лавку давно уже сломали, теперь вот до подъезда добрались.

А возле остановки я чуть не наступил на беломорину. Целая совсем валялась, даже гильза не смятая. Я осторожно её поднял и с собой унёс. Купил в нашем ларьке баночку нескафе. Кофе пересыпал, а в баночке той беломорину теперь с собой таскаю, да спичек коробок. Так, на всякий: вдруг пригодится.

Бей шибче сердце в барабан

Бей шибче сердце в барабан.
Пора уже сквозь сонный ужин
Палить по белым воробьям
Из днём заряженных оружий.
И, в этот грохот заплутав,
Ты промелькнёшь, как с кручи санки,
Победно город запятнав
В давно наскучившие салки.

Не по домостройному завету,

Не по домостройному завету,
А, влипая в сумеречный дождь,
Невзначай зацепишься за ветку,
Ветхую одежду разорвёшь.

Места нет ни пробам, ни заплатам.
Замираешь, всуе не дыша,
Текстами такими исцарапан,
Что на них лишь держится душа.

Это всего лишь танцы

Это всего лишь танцы
Тех, кто вовек другой.
Столько в тебе пространства,
Что не обнять рукой.
Столько казалось всуе
В остром, как снег краю,
А всё равно танцуем
Пропасти на краю.

Морпех

Внезапно меня осенило,
Что пророк Моисей.
Это же самый первый морпех!
Ну, посудите сами:
И море ему по колено,
Привёл всех к присяге,
И тут же устроил
Сороколетний марш-бросок
На армейском сух.пайке,
Чтоб выйти в указанную точку
И разбить противника наголову.
Недаром символ морпехов -
Стилизованный жезл со змеей -
Грозное оружие пророка.

Ну, конечно же, даль светла,

Ну, конечно же, даль светла,
Но к несчастью, совсем недолго.
Древний город сгорел дотла,
Угольки одни, да и только.
Даже некому поплясать
На костях, как у Тарантино.
Он недавно стоял в лесах,
А теперь, сколько взгляд окинет,
Лишь по ветру летит зола,
Где хозяина ищет всуе
Пёс охрипший. И даль светла,
Но подальше от этих судеб.

Когда останутся одни

Когда останутся одни
Лишь сны, беги из этой Трои.
Молчит провидица. И дни
Покрыты сумраком, который
Пропитан кислою виной,
Навязанной, навязшей всуе,
Но ты учи язык иной,
Чтоб с головой нырнуть под струи
Первостихийной, неземной,
Размывшей прошлую дорогу,
Где от провидицы немой
Ни слова, ни, тем паче, проку.

Стихи и БИ

Именно поэтому умение слагать стихи издавна ценилось нашими предками – причем, что примечательно, именно представителями наиболее воинственных сословий. Практически все поэты, за очень редким исключением – дворяне, то есть представители военной аристократии или ее потомки. Умение складывать стихи равно ценилось и викингами, и самураями. То есть, практически независимо друг от друга люди, жившие за счет своего боевого умения, начинали ценить и стихосложение – по какой причине?
Стих имеет ритмику, четкую структуру, но при этом еще и должен передавать какой-то смысл. Хороший стих при этом еще и несет несколько слоев смысла, так что каждый человек видит в нем какие-то свои оттенки. Как бы ни было странно, но боевое движение требует от исполнителя именно тех же качеств.
В нем необходим четкий ритм, без которого нет возможности сохранить дыхание и контролировать собственную инерцию, не говоря уж об инерции противника. Ритм может быть простым или сложным, с «подголосками», синкопами, или без – но без него не обойтись, ибо ритм есть координация, сложение усилий множества различных мышц для решения какой-либо задачи.
Далее, в боевом движении должно быть несколько слоев боевого смысла, то есть, универсальность, позволяющая отрабатывать одно движение, но решать с его помощью несколько задач – ту или иную, в зависимости от ситуации. Кроме того, такие движения выгодны еще и тем, что требуют минимальных изменений в случае ошибки – или же вообще не требуют их, просто поворачиваясь к противнику одной из своих «запасных» сторон. Именно так и возникает впечатление, что мастер заранее читает намерения врага.
Далее, стих обязывает стихотворца выразить некую информацию в наиболее сжатой форме. Именно поэтому и висы и танка были короткими – как и движения в бою. Краткость формы требовала наличия большого и АКТИВНОГО словарного запаса – точно так же как разнообразие боевых ситуаций и возможность встретиться с неизвестным стилем боя требовало большого количества разнообразных умений, связанных друг с другом на основе каких-то общих принципов. Простым заучиванием здесь обойтись было невозможно – точно так же, как вести стихотворный диалог, популярный и у самураев, и у скандинавских скальдов, с помощью заученных заранее стихотворных «шпаргалок» Пушкина, Шекспира и Лермонтова. Конечно, может быть, что-то и подойдет – но через пару «ходов» все так или иначе станет ясно. Как в бою.
Несомненно, что в стихе, как и в боевой практике, имеются какие-то наработанные заранее приемы и «заготовки», применимые в разных случаях.
Итак, что же дает стих? Не только определенную организацию речи. Смотрите глубже. Такая организация невозможна без соответствующей организации мышления. Именно поэтому, повторюсь и подчеркну, наиболее ценились и наилучшим способом доказывали мастерство стихотворца именно «диалоги в стихах», а не пространные оды, написанные в благоприятном уединении. Сказать вису прямо по ходу ситуации, сказать, как это часто бывало, получив смертельный удар – вот что было признаком мастерства. Может ли быть более весомое доказательство того, что человек мыслит ИНАЧЕ, чем то, что он произносит стих в тот миг, когда вражеский меч вонзается в его грудь?
Так вот, тот, кто писал стихи, - не просто сочинял «с днем рожденья поздравляю, благ и счастья вам желаю», не просто рифмовал «день» и «конь», а пытался создать нечто большее – тот может себе представить, что такое медитация. Мышление на заданную тему, в заданной форме, с предельной концентрацией на смысле – вот что это такое. И именно в бою такой способ мышления наиболее продуктивен. Учитывая форму, которой нельзя не соответствовать (собственное физическое тело, количество противников, предметы окружающей обстановки), вы проявляете чудеса ловкости и координации, находя наиболее универсальное, наиболее экономичное – оно же красивое – тактическое и техническое решение. Вот это и есть искусство, вот в это и заключается творчество – а не в тупом заучивании и повторении чужих стихов (или же ката) с категорическим запретом как-либо отходить от раз и навсегда канонизированной формы. Изучать основы и принципы необходимо, это да – но именно как основу для собственного творчества. Если же творчества нет, то налицо довольно таки унылое и однообразное времяпровождение, этакая добровольное самоистязание, полумонашество – за исключением того, что вы не понимаете, чего ради вы все это делаете, но при этом уже не можете признаться в этом окружающим, чтобы не засмеяли. Остается только делать значительное лицо и делать вид. что вы «занимаетесь боевым искусством».

Юрий Юрьевич Сенчуков — автор книги «Да-Цзе-Шу», разработчик системы «Контэн», исследователь традиционных боевых искусств и спортивных единоборств, вице-президент московской федерации Хапкидо [1].