Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

Мой сладкий, жизнь, конечно же, не мёд,

Мой сладкий, жизнь, конечно же, не мёд,
И дёготь по усам стекает горький.
Ты нынче слишком холоден и мёртв,
Чтоб паруса порвав, сорвать все сроки.
Но есть в буфете кола и фастфуд,
Не бог весть что, но что нам остаётся?
Лёд тронулся, и, значит, начал суд
Очередную эру судоходства.

Ни пожиток, ни наживы

Ни пожиток, ни наживы,
Лишь дрожащая рука.
Не единым хлебом живы
У господнего ларька.

Пальцы трогают коросту,
Оборвать хотят клочок,
Пальцы ищут папироску,
Но сгодится и бычок.

А душа — хрома и вшива,
Словно драный кот в мешке.
Ни пожиток, ни наживы,
Лишь рука на посошке.

Любооов — тянет Асисяй, и блестит глазами,

Любооов — тянет Асисяй, и блестит глазами,
Любооов это то, что льзя неслучайно с нами,
Весенние иды, оды, и просто слякоть.
И сны, эта оттепель, та, где не поздно плакать,
И снежных цветов зима и дожди из яблок.

Давай не сходить с ума, отвечает Шляпник,
Любовь это шмыг и дрыг, это шмыга-дрыга,
Я это давно постиг, аж назад пол-мига,
И сахарные уста, и кусок зефира,
Но чашка моя пуста, словно кот Чешира.

И что-то болит, скользя словно нож под рёбра.
Любооов — тянет Асисяй. И вздыхают оба.

То колбасило нас по кругу

То колбасило нас по кругу,
То по острым углам стучало,
Но рука находила руку,
Чтобы время взошло сначала,
Чтоб огонь отделить от тленья,
Чтобы Слово настало речью,
Чтоб, квадратны от удивленья,
Вновь блеснули глаза при встрече.

Он будет хмур

Он будет хмур.
Снимая с кофе пенку,
Решит вопрос о смысле бытия
И, отыграв одну-другую сценку,
Сойдёт со сцены. Сменою белья
Он ограничит свой набор походный
И убредёт по готике моста
Туда, где жизнь для жизни непригодна,
А, значит, есть для подвига места.
И там, где снег почти всё время свежий,
И, где года сокрыты бородой,
Он будет есть добытое медвежье
И запивать кофейною бурдой.

В поздней жизни давно привычной

В поздней жизни давно привычной
Просыпаешься лишь частично.
Подзакисли немного дрожжи.
Продолжаешь писать о том же.

Если дождь не затопит сушу,
Можно будет уйти наружу,
Но не выпрыгнешь вон из кожи.
Продолжаю писать о том же.

Продолжаю, как Дженни Псаки,
Что свободы достоин всякий,
Но не всякий к ней расположен.
Продолжаю писать о том же,

Что и было, и есть, и будет,
Как вино или хлеб на блюде,
Что кромсает сомнений ножик.
Продолжаю писать о том же.

Я хожу, как часы по кругу,
Принимая и зной, и вьюгу
За погоды прогноз несложный.
Продолжаю писать о том же.

Жизнь, по слухам, ещё большая,
Но о том же всё продолжаю.
Я себя не вмещаю больше.
Не о том я пишу о том же.

А какие все вокруг исполины

А какие все вокруг исполины,
Нас с тобою словно бы нет в помине.
За горою неразличим мышонок,
Но зато нас трогает каждый шорох.
Каждый выдох слышен нам, как предтеча
То ли первой, то ли последней речи.
Разойдутся люди, отбив ладошки,
Нам оставив капли вины и крошки
Хлеба. Нам ведь многого и не надо —
Просто верить в тех, кто поныне рядом.

Хоть жадная гюрза течёт у изголовья

Хоть жадная гюрза течёт у изголовья,
Гляди во все глаза, копчёные любовью.

Лови и дождь, и свет, и радужные блики,
Как осторожный след последней Эвридики.

Ты в жалости погряз и в памяти подкожной,
Но на волне баркас ждёт праведной таможни.

На снежном идти ветру

На снежном идти ветру,
Горючий терпя огонь.
Всё меньше имён во рту,
Что греют твою ладонь.

Скрипит под ногами след,
Все плечи натёр мешком.
Мелькнёт впереди просвет,
Тесней, чем иглы ушко.

Стучи в ледяную дверь,
За нею почти лубок:
Застолье, живая ель
И детских надежд глоток.