Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Это просто охота, просто мы так играем

Это просто охота, просто мы так играем,
Не в крестовом походе, но за цветным Граалем,
Продолжая до неба лестницу, дым, дорожку,
Но садистами не были, может быть лишь немножко,
Прямо в сердце кололи заговорённой спицей,
Потому что до боли любится и болится.

Двух людей насквозь промоклых

Двух людей насквозь промоклых
Дрожь отрывистая бьёт,
Отражаясь в чёрных окнах
Ночь на цыпочках идёт.
Плачет дождь, и плачем мы с ним,
Переулками бродя,
Потому что мир немыслим
Без тебя и без дождя.

Так веско первая пошла

Так веско первая пошла
Под хлёсткий кнут, и сладкий пряник,
Что из калёного стекла
Не заскучал двадцатигранник.

И ненаглядей в тыщу крат
Улыбка хряпнувшей подруги.
И с неба ангелы летят,
Чтоб взять под трепетные руки.

Покуда пялишься в окно

Покуда пялишься в окно,
За стенкой мается кино,
Сосед ругается с женою,
На стенке жирное пятно,
На потолке пятно цветное,
Тихонько капает вода,
И уменьшается среда
Быстрее жидкости в стакане,
И мажет стёкла темнота
Почти аршинными следами.
И много можно перечесть,
Покуда сквозь оконный крест
Голодным взглядом прорастаешь.
Пока ты пялишься - ты есть,
А отвернёшься - и расстаешь.

Этот длинный коридор

Этот длинный коридор
С дырками дверей
Просто пыльный камертон
С нотками людей.

Человек - лишь краткий звук,
Сочен или сух.
По кому настроишь вдруг
Ты сегодня слух?

С кем сегодня захрипишь
Или запоёшь?
С кем негромко захрапишь
Под внезапный дождь?

На тебя глядит в упор,
Дикий, как Орфей,
Длинный тёмный коридор
С дырками людей.

Властелин мира

Надо, наконец, честно признаться себе, что мои планы по захвату мира никуда не годятся. Во-первых, мир оказывает отчаянное сопротивление. Я, конечно, могу легко его преодолеть, но зачем мне униженный и разрушенный мир? Ну, а самое главное: мне просто лениво. Вот сегодня, например, можно было бы легко захватить Японию. А я тупо провалялся всё утро в постели с книжкой в руках. И когда встал, было уже поздно: японцы массово вышли на улицу, а захватывать страну при таком скоплении народа я стесняюсь.

Захватывать лучше всего ночью, когда все, ну, или почти все спят. Чтобы утром люди проснулись, а уже всё, словно так всегда и было. Это в теории. А на практике, я всё прозевал. Поэтому я попсиховал на себя немного, и, для поднятия настроения, захватил подъезд. Но тут же освободил его, потому что пользуюсь им, лишь когда хожу на улицу или возвращаюсь домой. А так – ну, на фига он мне сдался? К тому же кто-то опять нассал между вторым и третьим. Попробовал бы он это сделать, когда подъезд был моим! Я против смертной казни, но этот гад у меня весь подъезд бы вылизал, пока тот не заблестит.

Потом я подумал, что когда я захвачу мир, мне достанется целая куча загаженных подъездов. И надо будет с этой скукотой разбираться. Конечно, можно взять помощников, но тогда я уже не буду единовластным правителем. В общем, не всё у меня ещё хорошо продумано. Но я и не тороплюсь. Лучше заранее всё продумать, чем потом разбираться.

Для поддержания формы я пошёл и захватил холодильник, потом оккупировал зал с телевизором и продержался там до вечера. Пока сын не вернулся из школы и не турнул меня.

Я думаю, что если у меня так и не дойдут руки до захвата мира, то мой сын это сделает на раз плюнуть. Наследственность всё ж таки.

Соседское

Мы решили отказаться от нашего соседа. Очень долго его терпели, но, в конце концов, не выдержали. Во-первых, он здоровался с нами словно сквозь зубы. Во-вторых, затопил нас в прошлом году. И собака его нашу кошку чуть не укусила. В общем, сам виноват. Ну, если бы он хотя бы извинился, или денег предложил. Нет, так и продолжил через зубы здороваться. Поэтому я заполнил необходимые бумажки, заклеил их в конверт и отнес на почту. Долго ждать не пришлось. На почту я ходил в субботу, а во вторник соседа уже забрали. Когда обыскивали квартиру, меня пригласили, как понятого. Сосед сидел на кухне и выглядел побитым и грустным. Мне даже жалко его стало на миг. А потом его шавка чуть не цапнула меня за ногу, и я снова окреп духом. И вообще, оказался сосед классовым врагом и шпионом, не зря ж его забрали. Еще и снился мне пару раз, гад. Собаку я его потом несколько раз видел, шлялась по помойкам, но вскоре тоже пропала. А в квартиру, какой-то полковник вселился. Жизнерадостный такой. Синяк мне под глаз поставил, когда я ему замечание про курение сделал. Жену мою щиплет сзади при встречах. Очень весёлый. Но хотя бы без собаки.

Радио бормочет про зарядку

Радио бормочет про зарядку,
Чайник начинает закипать,
Но глаза слезятся спозаранку,
И вцепилась намертво кровать.

Я ползу над пропастью по краю.
И с дрожащей этой высоты
Сны стекают, привкус оставляя
До ближайшей ледяной воды.

А потом, как будто кто отрезал.
Лишь душа с досадою дрожит
Или тихо ноет от пореза,
Веря, что до свадьбы не дожить.

Как пророки святые придут к нам

Как пророки святые придут к нам,
Чтоб открыть высшей истины свет.
Так у нас на душе бесприютно,
И неделю в запое сосед.

По ночам кто-то мочится в лифте,
Коммуналку повысили вновь.
Ну, а вы про любовь говорите.
Да, какая там к чёрту любовь?

Васька Машке фингалы навесил.
Машка Ваське рога в сотый раз,
Потому что эдемские веси
Далеко и совсем не про нас.

Проститутки мы все и бандиты,
И не соль, а отходы земли.
Вы такими нас вот полюбите,
Чтоб и мы научиться смогли.

СТАРЫЙ ТОРНВАЛЬД

СТАРЫЙ ТОРНВАЛЬД

Сон накатывался внезапно, захлестывал грузной волной, сбивал с ног и, словно голодный зверь, утаскивал на тёмное дно. Иногда истерзанное кошмарами тело всплывало почти сразу, иногда через несколько дней. Тогда старый рыбак Торнвальд натягивал высокие вонючие сапоги, заходил в холодную воду и вытаскивал уснувшего на берег. Там бедолага и валялся, пока за ним не присылали из города. А Торнвальд сидел рядом на каком-нибудь камне, подложив под себя чуть влажную куртку, и покуривал треснутую трубочку.

Раньше он долго переживал. Но когда счет перехлестнул за полсотни, его душа словно впала в оцепенение. «Ничего» - думал он: «Ничего. Зябко что-то нынче». Машина с мигалками подъезжала всегда под вечер. Могучие санитары трольского телосложения взваливали тело на носилки, играючи запихивали в кузов и увозили в город. «Ну, и я пойду» - думал Торнвальд, когда мигалки затухали вдали. Но долго ещё сидел на берегу. И вился слабый дымок из трубки, а старик всё глядел и глядел сквозь набрякшие сумерки.

За каждый случай Торнвальду полагалась выплата в две кроны. Но получать их надо было на следующий день в городе, весьма далёком от берега. В самый первый раз Торнвальд пешком добрался до города, отсидел долгую, душную очередь и, кое-как расписавшись в кипе бумаг, получил полагающуюся премию. Домой возвратился уже поздно ночью, сбив ноги до кровавых мозолей. После этого случая он махнул рукой и больше в город не мотался. На это и был расчёт у тщедушного близорукого чиновника, господина Хённинга, ведающего береговыми выплатами. За один лишь месяц с десятка недотёп вроде Торнвальда, ему набегала небольшая уютненькая сумма. Хённинг не был злым до денег, но очень хотел обустроиться и жениться. Старый рыбак о стяжательстве чиновника догадывался, но не злился. Он верил, что глупо сердиться на устройство мира.

Правда, когда Торнвальд вытащил из воды тело самого господина Хённинга, он не побрезговал и обшарил все карманы, чего никогда не делал ране. Из тяжелой горсти монет он выбрал две самые старые монетки и забрал себе. Остальную мелочь зашвырнул в кипящую пенную воду. Размокшие бумажки засунул обратно в жадный карман чиновника – кому они нужны на том свете?

Чуть сутуловатый Ральф, сын деревенского старосты, болтался у причала и что-то видел. Вечером он рассказал всё отцу. Староста, бывший друг Торнвальда, уведший когда-то у него из-под носа невесту, влепил Ральфу затрещину, от которой десятицветная радуга закружилась перед глазами подростка. Но сказанного не воротишь, и вскоре о поступке Торнвальда заговорила вся округа. Впрочем, это не имело никаких последствий, кроме того, что новый чиновник, вступивший на место безвременно поснувшего Хённинга, стал по собственному почину раз в месяц привозить Торнвальду причитающуюся сумму.

Теперь, благодаря появившимся деньгам, старый рыбак иногда мог позволить себе забыться, нагрузившись волшебным пойлом, которое варила его бывшая невеста Гутрун, а ныне мать Ральфа. Рецепт приготовления чудесной жидкости она получила когда-то от своей бабки, а та - от своей. Никто в деревне не знал, как далеко тянется эта нить, но любым веселящим зельям жители предпочитали именно это мутное, чуть зеленоватое варево.

Оно и стояло на столах в больших прозрачных бутылях. В свете заходящего солнца казалось, что будто кто-то растворил в морской воде пару изумрудов. В этот вечер всей деревней вспоминали беднягу Ральфа. Никто не видел, как это случилось. Поговаривали, что Ральф сам полез в воду. И что не обошлось без рыжеволосой сироты Хельги, в которую Ральф был безнадежно влюблен. Хельга была на пару лет старше него и с причудами. По вечерам собирала разноцветные камешки и выкладывала из них узоры возле дороги. Ходили слухи, что это к ней приезжал свататься господин Хённинг, да вот то ли не доехал, то ли наоборот. До случая с Хёнингом все посмеивались над Хельгой. Потом на всякий случай перестали. А она продолжала смеяться над Ральфом.

Но Ральф ушёл, и теперь все дружно и хмуро отвернулись от неё. Все, кроме старого Торнвальда. Старик, не перемолвившийся с Хельгой за всю её маленькую жизнь и парой слов, пришел к ней в хибару с торфяной крышей. Они долго о чём-то толковали. Потом Торнвальд вручил ей небольшой тяжелый мешочек с кронами. Хельга поблагодарила и ушла в город. После этого все стали отворачиваться от Торнвальда. Только жена старосты каждый раз при встрече плевала вслед. «Ничего, ничего» - ухмылялся он: «Зябковато, конечно». Зато больше он не пил.

Когда через несколько лет Хельга вернулась из города в собственной повозке, рядом с ней сидел выспавшийся Ральф. Но никто не смог показать им, где в последний раз заснул старый Торнвальд. Вместо него теперь на пустынном берегу дежурил щуплый солдатик в унылых очках и с номером на рукаве. Власти поставили ему одноместную палатку, выдали сух.паёк и пообещали сменить через пару лет. Через десять лет, в деревне решили, что смены уже не будет и решили отдать солдатику имя Торнвальда. Тот возражать не стал, спорол с рукава номер и переселился в полуразваленную рыбацкую хижину. Пришлось немало попотеть, чтобы подлатать её.

На новоселье Хельга с Ральфом подарили ему кисет табака. Кисет был перешит из мешочка, с которым Хельга, когда-то отправилась в город. Табак выделила из домашних запасов мать Ральфа Гутрун. А отец Ральфа отдал свою любимую трубку. Она долго не раскуривалась, потому что табак немного отсырел. Ральф широко зевал. Бывший друг криво улыбался. Хельга и Гутрун очень похоже хмурили брови. «Ничего, ничего» - успокаивал их Торнвальд, искоса поглядывая на бывшую невесту и чуть поёживаясь от промозглого сквозняка.