Tags: Ульма

3. ДОЖДЬ

00336730

Лицо было мокрым. Но не от слез, а от дождя. Дождь зарядил с самого утра. Серая мелкая морось с серого измятого неба. Серым было все: дома, прохожие, машины. Серыми были слова, произносимые такими же серыми губами. Серыми и мокрыми.

Отпевали в маленькой загородной церквушке. Народу было немного. Наверное, потому что по жизни как-то так сложилось, что знакомых было много, а друзей мало. Слишком уж они вдвоем были заняты друг другом. Так что для многочисленных дружб времени не оставалось. Поэтому друзей было мало. Зато пришли все. Они по очереди подходили к Ульме, трогали ее за рукав и отходили, не произнося ни слова. На то они были и друзья, чтобы понимать, что Ульме сейчас слова ни к чему.

Ульма знала, что должна поплакать и не могла.
- Хорошо, что дождь, - думала она, - не так заметно, что я не плачу.
Но, по праве говоря, она и не могла заплакать. Если бы она заплакала, то тогда бы согласилась с происходящим, с тем что необратимо, с тем, с чем согласиться она никак не могла. Конечно, никаких таких мыслей в голове Ульмы и в помине не было. Просто она никак не могла заплакать.

Ульма загадала: "Если я досчитаю до ста и дождь кончится, значит, это все мне снится" Она досчитала до ста, медленно, не торопясь. Ее о чем-то спрашивали, она кивала в ответ головой, но на самом деле ничего не слышала, а хмуро и сосредоточенно считала: "Девяносто девять... Сто..."

Дождь не кончался. "До тысячи, я сосчитаю до тысячи" - решила Ульма. Дождь не кончался. Струйки воды текли по ее лицу. Но Ульма не плакала. Она считала.

Приехали домой. Что-то выпили. Также молча подходили по очереди друзья. Также молча уходили. На то они и друзья, чтобы понимать, что Ульме хотелось побыть одной. Ульме было не до них. Ульма считала до миллиона. А дождь не кончался.

В Чехии начались наводнения. Польша к ним только еще готовилась. А в Германии с непогодой боролись уже давно и всерьез. Ульма об этом не знала. Она не смотрела телевизор, не слушала радио, не включала компьютер. Ульма была очень занята - она считала до миллиона.

"Если считать быстро раздватричетырепять, то это не считово и ничего не получится" - думала Ульма. И поэтому она считала вдумчиво и серьезно: "Двести семнадцать тысяч пятьсот шестьдесят один...Двести семнадцать тысяч пятьсот шестьдесят два..." Дождь не кончался.

Ульма смотрела в небо - небо было затянуто серой пеленой, даже помахать некуда. Наверное, Бог сейчас совсем не видит ее. Иначе бы он обязательно помог. Но из-за дождя - ничего толком не разглядеть. А даже если на миг и появится просвет, и Бог разглядит в него мокрое Ульмино лицо, он наверняка, подумает, что это всего лишь дождь. И, кстати, так ведь оно и есть. "Пятьсот шестьдесят две тысячи триста пятнадцать... Пятьсот шестьдесят две тысячи триста шестнадцать..."

На работе Ульму отправили в отпуск. Ну и правильно. Какой сейчас из нее работник? Спросишь ее о чем-нибудь, а она смотрит, смотрит словно бы сквозь тебя и только губами еле шевелит. По хорошему, может, надо было показать ее врачу, но решили, что пока не стоит. Пускай еще немного времени пройдет, а там глядишь и придет в себя наша Ульмочка, русалочка голубоглазая. А дождь все шел и шел.

Каждый вечер Ульма приходила в кафе, где они раньше сидели по воскресеньям. Ульма брала чашечку кофе и сидела до самого конца, пока хмурый хозяин кафе не начинал переворачивать стулья и складывать их на столы. Тогда Ульма быстро расплачивалась и уходила. "Восемьсот двадцать девять тысяч сто один..."

Кажется, это был понедельник. Или вторник. Но что не воскресенье это точно. Потому что по воскресеньям в кафе обычно сидело много народа, а в этот раз оказалось раз-два и обчелся. Только пожилая пара, да саксофонист из дорогого ресторана напротив.

"Миллион!!!" - прошептала Ульма, и вдруг дождь кончился. И серые тучи как-то заробели и так стыдливо отодвинулись друг от друга, а потом и вовсе разбежались в разные стороны. И небо оказалось вдруг таким невыносимо глубоким и синим, что Ульма от неожиданности выронила чашечку. Как в замедленном показе, чашка медленно спланировала на мостовую и разлетелась вдребезги.

Ульма неловко оглянулась, словно ища чего-то. Мир вокруг играл красками, растекался ручейками смеха, поблескивал осколками луж. Ульма вздохнула и отчаянно разрыдалась.

Тарелка выскользнула луною
Из рук уставших. Осколки - брызгами.
Вздохнула: "К счастью". А сердце ноет.
И мысли - слипшимися огрызками.

А за окном дождик землю штопает,
А за окном целый день ненастье.
А тут ещё и тарелка, чтоб её.
И надо верить, что это к счастью.

2. ОГОНЬ

00346792

Его зовут Петер. И он рыжий. Ульма так его и зовет - рыжий Петер. Петер не обижается, а только смеется. А чего обижаться, если он и правда рыжий. Они познакомились в турпоходе. Она - студентка, он - инструктор. Палатка, костер, песни - что еще для знакомства надо? Петер отвратительно поет. Зато, как он играет на гитаре! А Ульма больше всего на свете любит петь. Она даже в детском саду солировала: "Солнечный круг! небо вокруг!" И потом уже хор: "Пусть всегда будет солнце!"

- А за что ты меня полюбил? - часто спрашивает она Петера. Петер делает вид, что задумался, а потом начинает перечислять:
- Ну во-первых, ты не дерешься. Во-вторых, твоя мама бесподобно готовит клецки. В-третьих, ты не храпишь...

На "в-седьмых", Ульма обычно не выдерживает и кидает в Петера подушкой. Петер швыряет подушку в ответ и начинается битва. По комнате в полнейшем восторге скачут солнечные зайцы. Вообще-то Петер, архитектор. Будущий. Но он уже спроектировал дом, в котором они будут когда-нибудь жить. В этом доме много воздуха и солнца. И еще - много детей. Ведь у Ульмы будет много детей. Мальчик, девочка, а потом еще один мальчик. И все рыжие, как Петер. Зато глаза у них будут голубые, морские, как у их мамы.

Ульма лежит у Петера на груди и рассказывает:
- А еще, представляешь, нам зачет перенесли. Я готовилась, готовилась. А теперь, за неделю все позабуду.
- Ага, - сонно бормочет Петер.
- Зато, по английскому препод заболел, и ему на смену прислали другого, молодого. Так он всем нашим девчонкам и мне тоже пятерки просто так поставил, за красивые глазки
- Угу, - сонно соглашается Петер
- Тебе что, совсем что ли все равно, - возмущается Ульма.
- Эге, - соглашается Петер, и Ульма тут же вцепляется в его дурацкие рыжие кудри - ой-ёй-ёй! Не все-равно, не все-равно! Только отпусти, кошка несчастная!
Ульма отпускает его и победно мурлычет.
- Да, мы кошки такие! Только я счастливая кошка.

Иногда ей кажется, что она и Петер - это два язычка пламени. Они то горят по отдельности, то сплетаются в буйном танце - и тогда становится непонятно, где Ульма, а где Петер.
- Я люблю тебя, - почти неслышно шепчет она Петеру в ухо.
- Ага, - сонно бормочет Петер. По окну уже сползают первые капли рассвета.

И Ульма незаметно проваливается в сон. Сон, кстати, тоже рыжий и теплый. И в нем много солнечных зайчиков.

Цветом небо загорелось.
Это мне так захотелось,
Чтобы встретила меня
Ты под брызгами огня.

Чтобы рядом мы стояли
И молчали, как во сне,
Чтоб из глаз твоих стекали
Струйки света в губы мне.

1. ЗЕМЛЯ

1670071_2

- Ульма-а-а! Ульма!!!
Маленькая Ульма не отвечает. Она знает, что если ответить сразу, то ее тотчас же найдут. И поведут домой кушать. Конечно, Ульма немножечко проголодалась, но сейчас у нее гораздо более интересное и важное занятие. Ульма лежит на земле и наблюдает за муравьем. Муравей спешит к себе домой. Это Ульма знает точно, потому что муравей тащит какую-то съедобную крошку. Мама Ульмы, когда возвращается с работы, тоже всегда тащит большие пакеты с едой.

- Ульма-а-а!
Если отозваться, то прибегут взрослые и могут раздавить мураша. Поэтому Ульма не отзывается, а думает: "Интересно, а сколько у него детей? Наверное, мальчик и девочка. Они, наверное, сидят в муравейнике и смотрят в окно". Если встать во весь рост, то муравья почти не видно. А если лечь, да еще и прислонить голову к земле - муравей становится большим. И хорошо видно, как он торопится домой, покормить своих малышей. Иногда Ульма, подставляет на пути муравья веточки и с интересом наблюдает, как он их переползает. Она вовсе не хочет оставить муравьят голодными. Но ведь так интересно наблюдать, как папа-муравей переползает через веточку, таща за собой громадную крошку.

- Ульма-а-а!
Иногда Ульме кажется, что Бог лежит на облаке, свесив голову вниз и наблюдает за ней. Потому что Бог далеко и он большой. По другому ему Ульму ну никак не разглядеть. Ульма уже знает несколько молитв. Но когда ей кажется, что Бог смотрит на нее, она от волнения сразу их забывает и только шепчет быстро-быстро: "Боженька, боженька, это я, боженька, я здесь, боженька мой". Еще иногда она машет рукой в небо. И если рядом оказывается кто-то из взрослых, то он машинально тоже смотрит в небо, потом пожимает плечами и продолжает заниматься своими делами.

- Ульма-а-а!
Муравей дополз до своей норки и нырнул туда. Крошка, которую он тащил все никак не хочет протискиваться, но тут выскакивает вся семья: мама, дедушка, бабушка и двоюродный дядя и все вместе заталкивают крошку в двери. Ульма радуется - теперь муравьята не останутся голодными. Ульма вскакивает и бежит к дому. Возле дома ее уже ждет мама.

- Ульма, горюшко мое, куда это ты запропастилась? И где это ты так извозюкалась? Ну-ка немедленно марш мыться, а потом кушать.
Ульма в ответ только невинно улыбается. И бежит вприпрыжку в дом. На крыльце она оборачивается и машет кому-то в небе. Я улыбаюсь, глядя на Ульму. Потому вскакиваю и стрелой мчусь домой. Меня, наверное, тоже уже потеряли.

Жарко даже у воды,
Душно в речке даже.
Мне рассказываешь ты
Сон про куклу Дашу.

Над водою стрекоза,
В небе солнца мячик.
Хорошо тебе в глаза
Дунуть одуванчик.

4. Ветер

382349_199820556835481_1496016982_n

Ветер треплет листочки джаза, срывает и долго гонят их по шуршащей мостовой. Уж ветер-то знает в этом толк.

Ульма чутко прислушивается то ли к нему, то ли к себе.
- Я хочу быть ветром, - внезапно срывается с ее губ. Ветер подхватывает прозрачный шепот и тоже  начинает таскать его по мостовой.
- Я хочу быть ветром, - шелестят листья.
- Я хочу быть ветром, - тихонечко подпевают водосточные трубы.
- Я хочу быть ветром, - скользят по крышам облака.
Я ловлю этот шепот, сидя у открытого окна последнего этажа, и мой чай наполняется привкусом пыльной печали перед перед ночным дождем.
- Я хочу быть ветром.

Ульма зажмуривает глаза и поднимает лицо к небу.
- Лети, - слышит она мой темно-синий шепот. Ульма расправляет руки и земная тяжесть спадает с нее, словно листочки джаза, срываемые взлохмаченным ветром. Ульма взмывает вверх. На одно мгновение я слышу на своей щеке прикосновение ее губ с ароматом недопитого кофе.
- Спасибо, - шепчет мне ветер и уносится прочь.

Скорая приезжает через пятнадцать минут.
 - Не расплатилась, - вздыхает смурной хозяин уличного кофе, но потом понимает, что сморозил глупость, смущенно машет рукой и отодвигается назад. Ульму уносят на носилках. Седая прядь выбивается из-под съехавшего платка. Ветер треплет листочки джаза.

Где ты, мой ангел, отзовись?
В лучах какого света
Ты упадёшь в пустую высь,
Так и не дав ответа?

Лишь проворчит тихонько гром,
Лишь дождь зарядит мелкий,
И жизнь покатит чередом
По склеенной тарелке.